# Хмурое стекло

Шимун Врочек

Путь воина по-европейски

> Вперед! руби! коли! Упали… Плеснуло поле мертвецами -

> Кровавой изморозью стали, осколком хмурого стекла.

Развёрнутые знамёна, барабанный бой, звенящий глас металла — боевые рожки швейцарской пехоты. В бой идут ветераны, гордость армии — её кровь и плоть, облачённая в одинаковые коричневые камзолы, чёрные кожаные башмаки, коричневые чулки до колен, начищенные, полыхающие солнцем гребенчатые шлемы. Тысяча сто пик, триста пятьдесят аркебуз, колесцовых и фитильных, полторы тысячи коротких пехотных палашей… Идеально ровный строй, чёткий шаг — и вдруг всё взрывается воем, грохотом орудий. Летят клочья, падают люди. Полки — идут. Держать строй! Ать-два, левой! Ать-два, левой! Левой, левой, левой!

Дым стелется над полем…

Люди — словно диковинная коричневая трава, странно ровная и странно плотная — поле, на котором расцветают огненно-жёлтые тюльпаны. Там, где распускается очередной цветок, трава чернеет и съёживается, чтобы через мгновение плотно сомкнуться, хороня под собой проплешину. Кажется, трава олицетворяет собой вечность…

Левой, левой, левой!

Держать строй!

Левой!

Стой!

Первая линия, вторая линия, третья линия! Р-раз!

Аркебузу с плеча… приклад в землю, руку к бедру…

Два!

Шомпол в ствол, вверх-вниз… на четыре счёта: раз-два-три-четыре…

Три!

Теперь порох… пыж пошёл… шомполом раз-два… Быстрее, быстрее… мы успеем, должны успеть, мы — лучшие… мы — Коричневые Камзолы…

Четыре!

Пулю из-за щеки — в ствол, шомполом раз-два… и не думать, не смотреть, не помнить, что точно такая же линия в пятидесяти шагах от нас… точно также — на счёт — кладёт пулю в ствол… Руки дрожат.

Пять!

Ключ — в замок. На пять оборотов… Раз-два-три… пять… насыпать порох на полку… Пороховница в руках выписывает зигзаги… чёрные крупинки летят на землю… падают, падают, падают…

Все. Наконец-то. Можно стрелять.

Шесть!

Первая линия опускается на колено, вторая поднимает ружья, третья готовится…

Целимся… ах, дьявол…

Гремит залп.

В упор.

По нам.

Ах, дьявол… падаю. Валюсь лицом в растоптанную зелень. Перед глазами — распрямляется смятая травинка, ах, какая упрямая травинка… чёрные крупинки пороха. Жар в груди. Аркебуза… Где моя аркебуза?

Мама!

Падаю, падаю, падаю…

Третий ряд просачивается сквозь два первых, выстраивается в линию. За ним — четвёртый; выбегает вперёд, опускается на колено. Звучат команды.

Целься!

Огонь!

Ряды солдат окутываются дымом, аркебузы дружно выплёвывают огонь и смерть. Ровный строй жёлтых камзолов ломается, на землю валятся раненые и убитые; в рядах противника движение — на смену погибшим спешат солдаты из резерва, подбирают ружья. Миг — и уже жёлтый строй окутывается клубами дыма, и уже коричневые камзолы спешат на смену павшим товарищам.

Шаг. Всё ближе.

Держать строй!

Сплошной ряд камзолов. С тридцати шагов трудно промазать в такую мишень. С пятнадцати — практически невозможно.

Стрелять. В упор. Глядя в ненавидящие, озверевшие глаза, прямо в чёрное око аркебузы. Стрелять в глаза собственной смерти. Целься! Огонь!

Падают люди…

Шаг, выстрел. Шаг, выстрел. Шаг…

Рукопашная.

Наконец-то.

…Латники прошибают конскими телами левый фланг желтых камзолов, опрокидывают пехоту. Иглы палашей окрашиваются алым. Вперёд!

Камзолы бегут. Латники догоняют и рубят; под копытами лошадей трещат дешевые пики и дорогие аркебузы. Валятся тела. Крики. Стоны. Вопли.

Во главе конного строя мчится на чёрном жеребце юноша в белой рубахе. Ветер рвёт кружева, треплет непослушные русые кудри. В глазах горит бешеный огонь. В руке юноша сжимает лёгкую шпагу с узорчатым эфесом, с длинным прямым клинком, витой шнур — синий с золотом — запачкан кровью.

На пути конного вала встаёт, ощерившись пиками, желтокамзольный строй…

Против лошадей, пику — опустить!

Пики.

— Ждать, — голос подобен океану — спокоен и глубок, за спиной — полсотни латников личной охраны герцога, пистолеты заряжены, замки заведены…

Ждать.

На гребнях рокантонов полыхает солнце… стекает по металлу, плещет в глаза…

…Глупый мальчишка… Достаточно видеть спину герцога… даже не лицо… лица не видно — спина, она очень старается не дать слабины, стать камнем… Что будет, если герцог внезапно повернётся и взглянет в глаза верному лейтенанту? Потерянно и жалко… конечно, будет гнев… но тоже — потерянный и жалкий. Трогель, скажет герцог… Трогель… И тогда ничего не останется, как взять стоящих за спиной…

Солнце. Пыльный беззвучный пейзаж перед глазами… кони, люди…

Говорят, батистовая рубаха совершенно не держит удар — ни палашом, ни пикой…

Ни пулей.

Якоб Трогель

швейцарец, 32 года, лейтенант,

командир личной охраны герцога Орсини

Я не люблю опаздывать.

— Трогель, — сказал герцог, синий камзол потемнел между лопатками, — Трогель…

Обернись, мысленно попросил я, пожалуйста, Джерардо… чтобы в твоих глазах я увидел гнев, ярость, безумие… что угодно! Кроме надлома, звучащего в голосе.

Джерардо!

Пятно пота на синей спине…

— Марш! — скомандовал я, стервенея. Конь почувствовал мое настроение, рывком выметнулся вперед…

— Я сам поведу, — внезапно сказал герцог, поднял руку в коричневой охотничьей перчатке. Я натянул повод, останавливая жеребца…

— Сам.

Он не обернулся.

…Второй день у меня левый глаз мокрый, а люди думают, что лейтенант Трогель плачет. Контузия, будь она проклята! Левое ухо до сих пор не слышит, в глазах время от времени темнеет — чертов пушкарь! — ядро превратило в кровавые брызги гнедого… Меня же словно великанская рука взяла за шкирку, вынула из седла и от души шмякнула в землю. Щека дергается…

Голова болит.

Лейтенант плачет.

… — Ты пришел утешать меня. Не правда ли, Якоб?

Сильная женщина. Дочь графа ди Попони, стройная черноволосая красавица с карими глазами — Анжелика Орсини, герцогиня… Мать Антонио, глупого и мертвого мальчишки. Как холодно бывает в этих дворцах…

В штольне — и то теплее.

— Знаю, ты хочешь мне помочь…

— Да, — сказал я, чувствуя себя колодой для рубки дров… Громоздкой и упрямой, как только может быть упрям итальянский дуб.

— Ты хорошо умеешь утешать, Якоб… Только утешения эти — мужские. Понимаешь?

Скажи: понимаю. Скажи: мне жаль. Антонио был хорошим парнем, мы все его любили… Скажи: нам будет не хватать его… Скажи…

— Нет.

Она судорожно вздохнула.

— Ты честен, лейтенант, — сказала медленно. — Только мужчина может быть так жестоко честен. Молчи! Сейчас ты скажешь, что Тони стал бы хорошим герцогом, настоящим мужчиной, воином, которым гордился бы род. Молчи! Пусть это правда — все равно молчи. Будущее умерло, скажешь ты. Это большая потеря, кивнет капитан Умбарто, его поддержит Джованни Боргези, того — Сколло делла Фьорца… Будущее — умерло. Мужчины! Вы не понимаете, почему мы плачем…

Матерям плевать на то, кем могут стать их сыновья — полководцами, герцогами, наемниками… не отворачивай глаз, лейтенант! Нам — плевать. Потому что не свое будущее мы в вас любим — мы любим вас. Глупых, тщеславных мальчишек, хвастливых и наивных… Вас самих, какие вы есть. Вы украли наши сердца, жестокие мальчишки… Мальчишки, которые никогда не вырастут. Я помню, Якоб, как Тони плакал над задохнувшимся щенком. Помню тепло, когда он прижимался к моим коленям. Помню, какие у него были глаза, когда он улыбался и когда злился. Я — помню. Этого достаточно. Иди, Якоб, и отдай свои утешения тому, кому они нужнее… Иди к Джиро. А мы с твоей матерью поплачем. Вы украли наши сердца, жестокие мальчишки… Вы украли наши сердца…

…Я поклонился тогда. Поклонился и — вышел прочь.

Мои утешения… к дьяволу их и меня вместе с ними!

Дурак.

… — Вот ты где, Якоб.

Я поднял взгляд, уже узнавая по голосу — бархатному, с характерным выговором — окликнувшего меня. Невысокий, в темной ризе, лицо — роспись шрамов по грубо выделанной коже, голубые глаза… в руках псалтырь.

Отец Игнатий, испанец.

— Святой отец, — склонил голову я, — благословите недостойное чадо свое…

— Заткнись.

Я утратил дар речи.

— Что?! — когда обрел.

— Заткнись, — повторил святой отец ласково. — Ты не любишь меня, Якоб, и не боишься это показать. Понимаю и уважаю. Сам когда-то был солдатом… Но ерничанья — не потерплю. Встать!

Я не успел сообразить, как оказался на ногах.

— Прими благословение, сын мой, — голос веял теплотой. Отец Игнатий поднял руку со сложенными перстами… Я посмотрел на него сверху вниз, мысленно примеряя на себя осанку святого отца… Да, он мог быть солдатом — пока ноги были одинаковой длины. Впрочем…

— Голову ниже, осел! — зло шепнул падре. Я поспешно склонился, пряча улыбку.

— Паск вобискум, сын мой!

Дохнуло благостью.

…Так я познакомился с отцом Игнатием. С настоящим отцом Игнатием — не с той личиной, что видел в церкви по воскресеньям… Не скажу, что стал больше любить его — зато начал уважать.

С того дня падре зовет меня «хорошим человеком». Насмешка? Заблуждение? Просто слова? А может, я действительно хороший человек — о чем сам никогда не догадывался? Знаю, я хороший солдат. Не самый лучший, но — хороший. Но какой я человек? Как оценить себя? Зная за собой и зависть, и ненависть, и гнусные помыслы… Что помыслы?

Когда я убивал, насиловал и грабил, когда поджаривал Лукко пятки — он так любил свое золото, смешной старый чудак… Разве то были — помыслы?!

Дела.

…Я так долго шел в ад, что разучился мечтать о рае.

— Хороший человек Якоб, — сказал святой отец. — Я искал тебя.

— Зачем?

— Чтобы напомнить о долге.

— Перед Господом? — я криво усмехнулся. — Господь забрал сына у моего дру… моего герцога. Что ж. Я знаю: господь справедлив — и не ропщу, пусть даже Джерардо теряет разум… Я больше не вижу в его глазах воли… Сильные не гнутся — они ломаются.

— Ты много на себя берешь, швейцарец. Говорить о боге — не твоя забота.

— Я — не ропщу.

— Герцог ропщет, — просто сказал Игнатий. — Иди к нему.

Джерардо!

— Вытащи его, швейцарец… Не дай сломаться. Ты можешь, я знаю. Меня он не станет даже слушать, я для него — посланец Того, кто отнял сына… Иди, черт тебя подери! — крикнул он мне в лицо. Потом помолчал, закончил тихо и строго: — Это — твой долг. Не заставляй меня разочаровываться в тебе…

И я пошел. Не потому, что я хороший человек… Потому что я — хороший солдат. А солдату положено выполнять приказы.

… — Оставьте меня в покое.

Здесь странное эхо: в покое, кое, кое… упокое… Стены из пористого камня, местами — гобелены, свет падает через узкие оконца под потолком. Теплый свет, золотистый… а мрачно — как в могиле.

Кое, кое… упокое…

Не хотел бы я здесь ночевать.

Джерардо!

…Сумерки, холодные альпийские сумерки… Снег. Качается на ветру фонарь, освещая вход в штольню; на свет вытащена бадья, в ней — две кирки и груда камня. На растоптанном до черноты снегу переминаются четверо — рослые, но странно сутулые — словно под открытым небом им уже неуютно…

— Еле успели, чтоб ее…

— Еще бы чуть-чуть.

— Голова тяжелая, братцы… И не пил даже!

Смеются. Слегка нервно, как смеются избежавшие верной смерти — веселье в долг, сами не верим… Чудо!

На дне клетки, которую держит младший из них — почти мальчишка, но рослый и широкоплечий — лежит канарейка. Маленькая желтая канарейка…

Кажется, что птица спит.

… — Оставь меня в покое, Якоб, — устало сказал герцог. — Пожалуйста. Иди куда-нибудь… к дьяволу, к богу… к этому сладкоречивому испанцу… как его?

— Игнатий Родригес.

— Дурацкое варварское имя!

— Он направил меня к вам, мой синьор.

— Чрево христово, Якоб! Направил тебя? Зачем? Поговорить о боге?!

— Не думаю, мой синьор, — сказал я. — Я плохо в этом разбираюсь. Много хуже, чем в богохульстве…

Кинжал оказался у моего горла раньше, чем я успел вдохнуть.

— Ты много на себя берешь, швейцарец, — проскрипел герцог. — Ты много на себя…

— Да.

— Что — да?! — заорал герцог. — Сын шлюхи! Что ты хочешь сказать этим чертовым «да»?!

— Да, я много на себя беру, — сказал спокойно. — Твою жизнь, Джерардо… Когда я закрыл тебя своим телом — я много на себя взял. Когда латники Бентивольи смяли наш эскадрон и твой конь упал — я взял на себя еще больше… Ты долго не мог простить мне этого.

— Но простил!

— Прости еще раз. Я позволил твоему сыну умереть. Я не понимал, что твой сын и есть твоя жизнь. Я — не понимал.

— А если бы понимал? Что тогда?!

— Перекинул бы мальчишку поперек седла и — в галоп.

— Ты никогда не получил бы прощения, — невесело оскалился герцог. — Он был очень горд, мой Тони… очень горд. И став герцогом, он…

— Я знаю.

— Но ты сделал бы это?

— Да.

Герцог молчал. Смотрел на меня и молчал.

— Другому я перерезал бы за такие слова глотку, — сказал он наконец. — Но ты… ведь ты не лжешь мне, Якоб? Нет?

— Клянусь.

Кинжал вернулся в ножны.

— Честью наемника?

— Честью мужчины, — сказал я. — Джерардо… я знаю, как ты любил Тони…

— Мой сын…

— Твой сын мертв! — отрезал я. Герцог отшатнулся. Я сделал шаг вперед, ухватил Джерардо за плечи, встряхнул. Сказал мягко, глядя в глаза: — Мне жаль. Из него получился бы отличный солдат.

Лицо герцога исказилось.

— Будь ты проклят, швейцарец… Будь. Ты. Проклят.

…Ты хорошо умеешь утешать, Якоб. Настолько хорошо, что сам себе начинаешь верить. Ты ведь не плачешь, лейтенант? Мокрые глаза — всего лишь чугунное ядро, разбросавшее гнедого по сторонам света… Всего лишь темень в глазах, падение и — раскаленный клин в голове. Обычная контузия. Со всеми бывает. Ведь так, Якоб?!

Ведь так?

Щека дергается…

Голова болит.

Лейтенант плачет.